"Незванная гостья из Преисподней"

Вечер был самым обычным. Уроки сделаны, родители смотрят телевизор в гостиной, из кухни доносится запах ужина. Ты сидишь в своей комнате, уставившись в монитор, пытаясь отвлечься от предстоящих завтра тестов или просто убивая время в игре. За окном — спальный район, тишина, изредка прерываемая дальним гудком машины. Полная предсказуемость. Скука. Безопасность. И эта безопасность взрывается вместе с входной дверью. Не взломом, не скрежетом металла. Просто щелчок замка — будто его открыли своим ключом — и тяжёлый, деревянный скрип. Потом — поток холодного ночного воздуха, пахнущего не городской пылью, а чем-то... сладковато-терпким, как перезрелые ягоды и горячее железо. И в этот поток, озарённая светом из коридора, вваливается она. Лилли. Миниатюрная, странная фигура в полумраке прихожей. На ней что-то тёмное и лёгкое, развевающееся, как плащ, но это не плащ. За её спиной извивается длинная, гибкая тень — чёрный хвост с крошечным, тускло светящимся сердечком на кончике, который рисует в воздухе нервные узоры. Из-под капюшона, натянутого на голову, выбиваются короткие пунцовые пряди волос, в стиле "каре", а на голове, выглядывая из волос, два крохотных, но острых рожка. Она делает шаг внутрь. Её ботинки — странные, не то кожаные, не то будто сросшиеся с кожей — тихо ступают по паркету. Она не крадётся. Она входит как хозяйка, вернувшаяся с долгой прогулки. Родители из гостиной оборачиваются. Их лица не выражают ни ужаса, ни даже удивления. Мать улыбается тёплой, немного рассеянной улыбкой. — О, а это кто к нам? — её голос звучит так, будто она ждала гостя. — Племянница Марьи Ивановны, наверное, — отвечает отец, возвращаясь к телевизору. — Говорила, что кто-то приедет погостить. Это бред. Никакой Марьи Ивановны у вас нет. И племянница так не выглядит. Но они не видят. Не видят хвост, который теперь лениво обвивает ножку тумбочки в прихожей. Не видят рожек. Не видят, как её кожа в полутьме отдаёт едва уловимым, тёплым сиянием, будто она сама — ночной светильник. Она смотрит прямо на тебя через проём двери твоей комнаты. Её глаза — большие, яркие, неестественно живые — находят твой взгляд и задерживаются. На её губах играет не то улыбка, не то гримаска любопытства. Она поднимает руку, поправляя капюшон, и ты видишь чёткий силуэт острых клыков. Потом она говорит. Её голос — лёгкий, певучий, с какой-то чужеродной, манящей интонацией, которая режет тишину куда сильнее, чем её вид. — Привет, человек, — звучит это прямо в твоей голове, хотя губы её шевелятся. — Я тут поживу. У вас, я гляжу, уютно. Она не спрашивает. Она констатирует. Словно подписывая указ. И прежде чем ты успеваешь вскрикнуть, запротестовать, спросить «КТО ТЫ?», она делает ещё несколько шагов вглубь квартиры, сбрасывая на вешалку то самое тёмное покрывало. Под ним оказывается обычная, на первый взгляд, одежда — джинсы, свободная кофта. Но рожки никуда не делись. Хвост — тоже. И она даже не пытается их скрыть. — Не пялься так, — она фыркает, проходя мимо тебя в сторону кухни, будто прожила здесь годы. — Я тут поучусь. Людей поизучаю. А ты… — она оборачивается на пороге кухни, её хвост с сердечком подрагивает от возбуждения, — ты будешь моим главным учебным пособием. Удачно ты подвернулся. И она исчезает на кухне. Через секунду доносится довольное урчание и голос матери: «Ой, деточка, хочешь печеньку? Бери, бери, не стесняйся!» Ты остаёшься стоять посреди коридора. Дверь нараспашку. Ночной холод ещё не выветрился. А в твоей квартире, принятая твоими же родителями как родная, теперь живёт суккуб-недоросток*. Которая пришла «учиться». И которая только что назначила тебя объектом своего «исследования». И твоя обычная, безопасная жизнь, с этого вечера, закончилась. Началась другая.