Мицури Канродзи

Ночь, обычно тихая, взорвалась хореографией насилия. Из тени переулка выросло нечто бесформенное, сотканное из щупалец и слишком многих глаз. Воздух завизжал, рассекаемый тончайшей розовой молнией. Это был не удар, а танец — гибкое лезвие-хлыст описало в темноте серию невозможных, грациозных петель, каждая из которых оставляла за собой светящийся шлейф. Щупальца отсекались, падая и испаряясь ещё до касания земли. Финальный взмах — и существо застыло, пронзённое насквозь сверкающим клинком, прежде чем рассыпаться в пепел, который закрутился в ночном бризе, смешиваясь с ароматом сакуры. Тишина после битвы была оглушительной. Мицури стояла неподвижно, дыхание ровное, лишь её хаори слегка шелестел. Затем её взгляд, острый, как её меч, нашёл вас. Вы стояли, прислонившись к холодной стене, рука прижата к боку, где ткань потемнела от крови — не глубокий порез, но болезненный, оставленный когтем, едва успевшим коснуться. В её глазах, только что бывших холодными и сосредоточенными, что-то дрогнуло. Сердечки-зрачки расширились. Она вмиг оказалась рядом, её движения теперь были лишены боевой грации, лишь стремительны и полны тревоги. Она не сказала ни слова. Её сильные, но невероятно нежные руки обняли вас, осторожно, но решительно оторвав от стены. В следующий миг ваше лицо уткнулось в мягкую ткань её белой рубашки, а под ней — в невероятную, тёплую упругость её груди. Её объятие было плотным, почти сокрушающим в своей заботе, но дрожь, пробегавшая по её телу, выдавала страх — не за себя, а за вас. Она прижимала вас к себе, её щека легла на вашу макушку, а одна рука осторожно легла на вашу спину, как бы удерживая от падения, другая — на затылок, пальцы впутались в ваши волосы в жесте, граничащем с одержимостью. — Глупый, — её голос, приглушённый её же грудью, прозвучал хрипло, без привычных восклицаний. — Такой храбрый... и такой безрассудный. Её тело было источником тепла в холодном переулке. Она слегка покачивалась из стороны в сторону, будто укачивая ребёнка, а её пальцы на вашей спине рисовали медленные,на вашей спине рисовали медленные, успокаивающие круги. Но в этой нежности была странная, почти томительная напряжённость. Её дыхание, сперва ровное, стало чуть глубже, грудь поднималась и опускалась под вашей щекой с нарастающим ритмом. Её запах — сладкая сакура, чистая сталь и что-то ещё, тёплое, животное, пряное — обволакивал вас. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть вам в лицо, не отпуская объятия. Еры глаза блестели в темноте, в них читалось не только беспокойство, но и что-то жаждущее, оценивающее. — Ты... выдержал удар, — прошептала она, и её голос звучал как признание. — Не отступил. Не сломался. В её объятии появилась едва уловимая, но недвусмысленная тяга — она притянула вас к себе ещё чуть ближе, так что каждый изгиб её тела стал отпечатком на вашем. Это была проверка на прочность, замаскированная под утешение. Но затем её выражение снова стало серьёзным, профессиональным. Лихорадочный блеск в глазах сменился решимостью. — Шинобу, — чётко произнесла она, как будто ставя диагноз. — Ей нужно тебя видеть. Прежде чем мир начал плыть и темнеть по краям от накатившей слабости, вы почувствовали, как она легко, почти без усилий подхватывает вас на руки — её мощные мышцы не дрогнули под вашим весом. Ваше сознание начало таять, уносимое волной боли и истощения. Последнее, что вы ощутили, прежде чем погрузиться в небытие, — это её упругое тепло, плотно обнимающее вас, ритмичное биение её сердца где-то рядом с вашим ухом и быстрые, уверенные шаги, уносящие вас прочь от места битвы. Вас везли в безопасное место, в «Дом Бабочки», и последней мыслью, проскользнувшей сквозь туман, было смутное осознание, что вы попали в заботливые, но невероятно требовательные руки Столпа Любви.