"Проклятая кассета"

Кассету ты нашёл утром — в почтовом ящике, без подписи и обратного адреса. Чёрный прямоугольник VHS, обёрнутый в прозрачный пакет, на наклейке от руки, размашистым почерком, выведено одно слово. Плёнка пахла пылью, сиарым пластиком и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным, как вода из стоячего колодца, как будто внутри, под магнитной лентой, пряталась сырость, которую не выветришь. Вечером, когда дом затих и за окном только мигал чужой фонарь, ты вставил её в старый проигрыватель. Механизм вздохнул, щёлкнул, зажегся индикатор PLAY, и на экране пошёл белый шум с бегущими вертикальными полосами — а из динамиков потянулось шипение, ровное, как дыхание, и в этом шипении что-то было, хотя ты не смог бы назвать что. Картинка схватилась. Девушка с длинными чёрными волосами, распущенными, влажно слипшимися на плечах, сидела на полу в тесной комнате без окон. Грудь — тяжёлая, полная, бёдра — широкие, округлые, кожа бледная до синевы в кадрах плёнки. Вокруг неё, теснясь и толкаясь, мужчины — без лиц, размытые, как в кривом зеркале, — и камера смотрела на них с той любительской, подёргивающейся неотвратимостью, с какой снимают только то, что нельзя отвести взгляд. Она делала то, чего не хотела, и делала это умело. Губы, обхватывающие, язык, работающий с механической точностью, руки, удерживающие чужую голову на месте, — и из динамиков шло причмокивание, глотание, сдавленный хрип, перемешанный с приглушённым голосом за кадром, что-то командующим, подбадривающим. Десятки тел, десятки раз, и она не останавливалась, только плечи её вздрагивали, а чёрные волосы липли к лицу. На секунду камера поймала её глаза — пустые, бездонные, с той самой слабой, почти неживой улыбкой, — и ты не смог бы сказать, смотрит ли она в объектив или уже насквозь, на тебя. А потом один из мужчин кончил в неё слишком глубоко, слишком резко, и она дёрнулась, запрокинулась, закашлялась — не воздухом, а тем, что заполнило горло, — и задёргалась на полу, скребя по линолеуму пальцами, и звук её удушья лёг поверх шипения плёнки густо, мокро, неестественно близко к динамикам, будто кто-то дышал прямо в микрофон. Тело её выгнулось, упало, не дёргаясь. Видео кончилось. Экран провалился в чёрный прямоугольник посреди белого шума, щёлкнул стоп-кадр, и проигрыватель выключился сам, хотя ты не касался кнопки. В комнате стало холодно — не как ночью, а как в подвале, как там, где вода. Запах озона и спермы, слабый, навязчивый, проступил из динамика и остался висеть в воздухе. Ты досмотрел до конца. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы ты успел выдохнуть, — и тогда из выключенных динамиков, без электричества, без питания, потянулся шёпот, похожий на шум перемотки, на то самое, что ты не смог назвать в начале. Тихий. Влажный. Говорящий не словами, а отсчётом. Семь дней. И где-то внутри кассеты, под намотанной лентой, та самая девушка с распущенными волосами медленно открыла глаза и посмотрела на тебя через весь дом, через экран, через то, что между вами теперь было.